Пятница, 09.12.2016, 01:10
Приветствую Вас, Гость



Хрустальд и Катринка
Гераскина Л.Б.


– Загадывай, – ответил Иван.
– Вот первая. Заря-заряница, красная девица, по полю гуляла, ключи потеряла. Месяц видел, а солнце скрыло.
Иван помолчал, подумал немного и ответил:
– Так это… роса, батюшка-ворон.
– Смотри-ка, – удивился ворон, – правильно говоришь. Слушай тогда вторую. Белые люди рубят, а красный человек возит.
– Сейчас… Погоди, – пробормотал Иван, – красный человек возит…
– Не отгадаешь? – спросил ворон.
– Скор ты больно… Погоди… Ага! Да ведь это зубы… Зубы да язык! – ответил Иван.
– И это верно, – сказал ворон. – Слушай-ка третью. Летит птица-говорок через широкий дворок. Сама себе говорит, без огня село горит…
– По-моему, – сказал Иван, – так это солнышко всходит, потому и без огня село горит, а как уж по-твоему, мне неведомо.
– Разгадал, – сказал ворон. – Ну теперь поближе садись – сказывай, зачем пришёл?
Иван низко поклонился ворону и сказал:
– За великой твоей милостью. Укажи дорогу к логову Горыныча. Биться с ним хочу.
Ворон удивился, принялся было отговаривать Ивана, сказал, что парню с Горынычем биться – всё равно что воробышку на ястреба напасть.
– Силы Горыныча не знаешь, – вразумлял ворон Ивана. – Оттого и отважен. Войска у него видимо-невидимо. Сорок королевств стоном от него стонут. Дань с них берёт великую, а они отбиться не могут! Силён змей и лукав, обведёт он тебя вокруг пальца, силой возьмёт, хитростью одолеет!..
– Да ведь и я не прост, – сопротивлялся Иванушка, – не котёл на плечах – голова!
– Голова-то голова, – согласился ворон, – да она у тебя одна, а у Змея Горыныча – семь голов-то! Чародей он: оборачиваться, кем захочет умеет. Раздумай, Иванушка, не по силам тебе это.
– Не раздумаю, – твёрдо сказал Иван. – Нерушимо слово моё. Сделай милость, укажи дорогу.
– Ну что ж, – вздохнул ворон, – видно, тебя не переломить. Крепко изобидел Горыныч добра молодца. Придётся помочь тебе. Вот возьми два моих перышка. Пустишь одно по ветру – да и в путь за ним! Доведёт тебя оно до ворот дворца Горыныча. Другое пустишь – как домой воротиться задумаешь. Знай – путями немереными, вёрстами несчитанными придётся тебе идти. Через леса дремучие, через горы высокие, через поля широкие, через болота топкие, нехожеными тропками. И это ещё не всё. Через сорок королевств пойдёшь – берегись, лишнего про Горыныча не говори никому. Донесут ему – и погиб. Зря удалью не хвастай. И вот последний совет. Как станешь в лесу отдыхать, начнёт тебе кот Баюн сказки сказывать. А ты не слушай. Либо уши поплотней завяжи, либо беги без оглядки. А то ведь заснёшь и никогда не проснёшься. Ну а теперь ступай!
Низко поклонился Иван мудрому ворону, поблагодарил его за помощь и советы – и отправился в свой долгий путь. Пошёл за пёрышком, что само собой полетело выше его головы. Чтоб идти было веселей, он пел песню, которую тут же сам и сложил:
Предо мною сто дорог,
Ты веди меня, перо
С чёрною бородкою,
Самою короткою!..
Влево, или вправо ли,
К змею семиглавому,
К змею семиглавому,
Злому и лукавому!..
Под его жестокой властью
Плачет там в неволе Настя,
Плачет Настя, а ведь в Насте
Всё Иванушкино счастье.
Много дней и ночей идёт Иван. Ноги уже передвигает с трудом. Забрёл в дремучий сумрачный лес. Оставляют силы могучего парня. Надо бы отдохнуть. Ещё шаг – и свалится он в густую траву. Делает Иван этот последний шаг и падает.
– Ничего, – успокаивает он сам себя, – вот немножко отдохну и дальше путь держать буду. Вот и пёрышко моё остановилось, не летит дальше. Пожалело меня, молодца.
Смотрит Иван на небо, а его за высокими вершинами деревьев почти и не видать. Только мерцает что-то в вышине. Каких-то два зелёных огонька. Иван всматривается и видит, что не огоньки это, а зелёные глаза огромного кота, который сидит на толстой ветке могучего дуба. Вспомнил Иван о том, что говорил ему мудрый ворон о коте Баюне. Встать бы надо и уйти, но ни ноги, ни руки не слушаются. А кот Баюн тихим, вкрадчивым голосом начинает свою сказку сказывать:
– В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь Салтан, и была у него дочь-красавица. Все царство обойди – краше не найдёшь. Глаза словно звёзды, уста сахарные, коса шелковая до пояса…
– А у Настеньки-то коса – ниже поя-са!.. – шепчет Иван сонным голосом.
Борется он со сном что есть силы, а сон его одолевает. Беда, да и только.
– Лицо у царевны белое, – рассказывает кот Баюн, – походка плавная – не то лебедь плывёт, не то царевна идёт. Скажет слово – сердцу радостно, засмеётся – словно жемчуг на блюдо кто просыпал…
– А всё не лучше твоя царевна моей Настеньки!.. – рассердился Иван и потёр закрывающиеся очи свои ясные.
– А что нарядов у царевны сто ден считай, не сочтешь. Со счету собьёшься – начинай сызнова… – продолжает кот убаюкивать Ивана.
Иван попытался было встать, да ноги подкашиваются, глаза закрываются, сон так и наваливается. Зарылся он в траве – и перестал сопротивляться.
Только Иван заснул – из зарослей выскочил заяц и подбежал к нему.
– Не спи, Иван, не спи! Слышишь, просыпайся! – запищал заяц на ухо спящему, лапкой потеребил его за уши, но всё было напрасно. Спал Иван – ничего не слышал. Выбежали грибы и цветы. Колокольчики звенели Ивану на ухо, заяц в отчаянии барабанил лапками по могучей груди Ивановой, но всё понапрасну. Спал Иван непробудным сном.
А кот Баюн, сидя на ветке, всё мурлыкал.
– Зря стараетесь, – мяукнул он наконец, – кого кот Баюн усыпил, тому уж никогда не проснуться.
Тут из лесу вышел слуга Горыныча в латах и шлеме, снял с Ивана ладанку, взмахнул кинжалом и всадил его по рукоять в грудь Ивана. Коротко вскрикнул Иван – и смолк. Вдруг откуда ни возьмись заяц кинулся на убийцу – тот от неожиданности ладанку выронил, а заяц подхватил её – и в кусты. Горынычев слуга поискал, поискал ладанку да не нашёл. Плюнул, да и побежал докладывать хозяину, что приказ выполнил.
Заплакали грибы и цветы, застонал зайчик. Появился старичок-лесовичок. Увидел кинжал в груди у Ивана и горестно всплеснул руками.
– Не досмотрели! Не уберегли!.. А ты, заяц, чего время теряешь? Беги к мудрому ворону, расскажи о беде. И чтоб мигом! Ждём, мол.
Заяц пустился стремглав, а чуть погодя прилетел мудрый ворон, и опустился возле Иванушки.
– Ах, Иван, Иван, – закручинился мудрый ворон, – побледнели щёки твои румяные, закрылись огневые очи твои. Остановилось сердце твоё отважное. Течёт из глубокой раны алая кровь. Сказывал тебе ворон правдивые слова. Не послушался. Но умереть такому молодцу не дадим. Сбрызнем-ка рану твою кровавую мёртвой водой!
Ворон клювом осторожно вытащил кинжал из груди Ивана и сбрызнул его рану мёртвой водой. Рана тут же затянулась.
– А теперь польем её живой водой, – добавил ворон и облил рану водой из другого пузырька.
Старичок подошёл поближе к Ивану и сказал:
– Рана пусть затянется,
На груди у молодца,
Лишь рубец останется,
Долго будет помниться.
А ворон прокаркал:
– Сгинь-ка, развейся, Злодейка-беда,
На мёртвого лейся живая вода!
Иван открыл глаза, встал и потянулся. Потом улыбнулся и низёхонько поклонился старичку-лесовичку и мудрому ворону.
– Ox, и долго же я спал! – сказал Иван. – Пора теперь и за дело приниматься. Чай, совсем заждался меня Горыныч!
Ворон и старичок-лесовичок ничего не сказали Ивану про то, что не спал он, а мёртв был, а заяц принёс ему ладанку с родной землёй.
– Возьми-ка, – сказал заяц, – уронил ты её во время сна, а я сберёг для тебя.
Иван поклонился и зайцу, а потом повернулся, помахал рукой старичку и ворону, вещее пёрышко взлетело, замаячило перед Иваном, и он пошёл за ним.
– Берегись теперь, Горыныч, – проговорил ворон, глядя вслед Иванушке. – Великая сила на тебя поднялась. Крестьянский сын войной пошёл. Не на жизнь, а на смерть биться будет.
А в царстве Горыныча – переполох. Бегают, шепчутся слуги Горыныча. А Змей – словно белены объелся. Рвёт и мечет, аж подступиться страшно. Увидел он в волшебном зеркале, что Иван жив-здоров – разбушевался. На свою полоняночку, крестьянскую девушку Настю, гневается. Он к ней и так и эдак, а она и глядеть на него не хочет. Дары перед ней разложил, богатства бесценные – а она таково гневно глянула, бровки сдвинула, молнию из очей метнула. Ножкой как топнет – так и раскатились по полу жемчуга индийские да лалы персидские. Ох, и освирепел Горыныч!.. Лютует – страсть. Непокладиста крестьянская дочь Настенька, дерзка, непокорна.
Старый слуга шепчет на ухо молодому:
– Слышь, похлестал её плёткой шелковой. До крови похлестал, злодей! Что ни свистнет плётка семихвостая – семь ручейков алой крови по белу телу хлынут. А полонянка молчит, да и только.
– Пять ден есть не велел ей давать, – вздыхает молодой слуга, – всё ждал, что сама попросит. Так и не дождался. Гордая девушка. Бежать сколько раз принималась, да разве отсюда убежишь?
Прискакал запыхавшийся гонец. Рассказал горынычевым слугам, что дела-то у хозяина плохи. Везёт он грамоту из королевства Высоких Гор. Поднялись там люди. Сказывают, прошёл по их земле крестьянский сын Иван и смутил всех речами дерзкими. Я-де один на Горыныча двинулся, а вы что же всем миром-то медлите? Везёт гонец Горынычу нерадостную грамоту. Наместник Горыныча изловить Ивана велел, шапку золота за его голову сулил, ан не польстился никто. А как напали на Ивана воины – всех пораскидал, как малых ребят, и ушёл. Вот об этом обо всём и отписал наместник Горынычу. А там потянулись за первым гонцом другие. Из королевства Синих Рек, из королевства Зелёных Лугов, из королевства Рыбных Озёр… Да все сорок королевств и не перечтёшь. И у всех гонцов грамоты. А в грамотах тех – вести дурные: прошёл, мол, по земле Иван, крестьянский сын, и всех на Горыныча поднял. Злится, лютует Горыныч, первого гонца едва жизни не лишил. Сам себя утешает: «Со всеми расправлюсь. Сила у меня великая!»
А что же Настенька? Жива ли, голубушка? Жива. Сидит Настенька в богатой палате. На узких высоких окнах – узорчатые занавески. На столиках – блюда золотые и серебряные, а на блюдах тех – плоды заморские, сласти. Ешь – не хочу. Девушки в диковинных нарядах пляшут и поют перед нею, стараются развеселить Настеньку, да не смотрит она на них. Вот подсела к ней одна – черноглазая, с длинными косами, увитыми жемчугом, и ласково так говорит: «Что пригорюнилась, госпожа моя ненаглядная? Хочешь спою тебе о своей родине, где с утра до ночи поют пёстрые птицы, на деревьях растут хлебные плоды и никогда не бывает снега?»
– Пой, если тебе хочется, – отвечает Настенька, – а сердца моего всё равно не развеселишь.
– А вдруг? – спорит невольница, берет лютню, играет на ней и поет:
Красавица синеокая, сыграю тебе и спою.
Про родину далёкую, страну дорогую мою.
О, небо над родиной милой, о небо!
Синее твоих сапфировых глаз.
Нет, тот не поймёт, кто ни разу там не был,
Нет, тот не забудет, кто был там хоть раз.
А море, а тёплое синее море,
А ропот волны от зари до зари.
Упало ль на сердце тяжёлое горе,
Неси его к морю и в нём раствори…
Голубка моя печальная, сыграю тебе и спою,
Забудь свою родину дальнюю,
полюби голубую мою.
К нам ласково солнце, тепло там и нега,
Пьянящие запахи ярких цветов.
Нам холод не ведом, не знаем мы снега,
Тела там не студит нам дыханье ветров.
Поём и резвимся, счастливые дети,
Срываем цветы на своём мы пути.
Поверь мне, чудесней страны на всём свете,
Чем эта, под солнцем тебе не найти.
Красавица синеокая, доверься своей судьбе.
Судьба твоя не такая жестокая,
как кажется тебе.
Настенька встала:
– Не жестокая, говоришь? Да что может быть судьбы моей страшней? Ты, родину потеряв, можешь петь да плясать в рабстве, на чужбине. А по мне – смерть такой доли краше! Может, и вправду хороша твоя родина, да не любишь ты её. Кто свою землю любит, тот такой доле не покорится.
– И ты покоришься, – со вздохом сказала невольница. – Нрава моего не знаешь. Давно ль ты здесь?
– Десять вёсен, десять зим.
– Много ли раз бежала?
– И не пыталась. Разве отсюда убежишь?
– А я бежала, – сказала Настенька, – десять раз бежала. Десять раз ловили, и всё равно бежать буду, пока не убегу. Вот ты пела, что чудеснее твоей родины ничего на свете нет. Неправда это, есть. И эту землю я знаю. Вот послушай, что я тебе спою.
Выйду в поле чистое,
А на сердце весело,
Льётся голосистая
Жаворонка песенка.
По пшенице волнами
Ветерок качается.
Зёрнышками полными
Колос наливается.
Небо моё синее
С алою полоскою,
Обниму осину я,
Обниму берёзку я.
А в лесу прохладою
Сердце тешу, радую,
Говорю с речушкою,
Милою подружкою,
Песнь запела, радуясь,
Кто-то откликается,
Вышли в лес по ягоды
Девицы-красавицы.
Ах, малина алая,
Чёрная смородина!
Сердце стосковалося, —
Далека ты, родина…
Настенька замолчала, а в палату вошёл слуга Змея Горыныча. Он низко поклонился Настеньке и сказал ей, что Горыныч велел ей переодеться. Сам, дескать, скоро в гости к ней припожалует. Слуга принёс ей большой ларь и стал вынимать из него богатые одеяния для Настеньки. Но она ногой отпихнула дары Горыныча и гневно закричала:
– Прочь! Ничего не надену! – с досады она даже сорвала с головы кокошник и по-старушечьи повязала голову чёрным платком.
Горыныч явился к Настеньке в образе красивого молодца в богатом наряде. Он низко поклонился ей и поздоровался.
– Здравствуй, злодей! – с сердцем ответила девушка и отвернулась от него.
– Неужто признала?! – удивился Горыныч. – За что же ты так ненавидишь меня? Разве я тебя обижаю? Разве не дарю бесценные подарки? Взгляни-ка на меня. Неужто я не красив? Чем же я хуже нищего твоего Ивана?
– Это Иванушка-то нищий? – возмутилась Настенька. – С его руками золотыми, с его добрым сердцем и светлым разумом?! Нищий – это ты. Всё, что у тебя есть, все богатства твои – всё это награбленное, кровью и слезами омытое!
– Какое бы ни было, а всё равно богатство! А что тебя ждёт впереди с твоим Иваном? Тяжкий крестьянский труд? Состаришься раньше времени, померкнет твоя краса, поседеют густые твои косы… а у меня ты долго будешь цвести, как весенняя роза. Послушай меня…
– Не желаю тебя слушать, злодея и убийцу! – вскричала Настенька. – Не трать слов понапрасну: всегда ненавидеть буду и смерти твоей желать.
Рассердился Горыныч не на шутку. Назвал Настю дерзкой, сказал, что в гневе он страшен бывает. Пригрозил лютой смертью её умертвить, если не одумается.
– Умертви! – бесстрашно ответила Настенька. – Лучше умереть, чем рожу твою поганую видеть.
Горыныч выхватил из ножен острый меч, замахнулся было, чтобы отрубить Настеньке голову, но тут вбежал гонец, упал перед Горынычем на колени и завопил о том, что в королевстве Синих Озёр объявился крестьянский сын Иван и поднял весь народ на Горыныча. Беда близка.
– Опять?! – зарычал Горыныч. – Пятнадцатый гонец за день! Или не велел я слугам своим верным, воинам своим храбрым поймать и привести ко мне этого Ивана?!
Заплакал гонец, стал сказывать, что больно грозен Иван. Супротив него ни один воин не выстаивает. Сила у него нечеловеческая. Горыныч ногой оттолкнул гонца. Велел сжечь королевство Синих Озёр вместе со всеми стариками, детьми, женщинами, а мужчин всех захватить и поставить на охрану его дворца.
Едва гонец на коленях выполз из палаты, как раздался великий шум, звон сабель, крики и стоны… Горыныч бросился к окну и увидел, что бьётся Иван с его воинами.
Иван, один-одинёшенек, отчаянно бился с тьмой-тьмущей горынычевых воинов. Вот-вот – и одолеют они богатыря.
«И это должна видеть Настя!» – решил Горыныч и потащил Настю к окну:
– Гляди, гордячка, на своего милого, – закричал Горыныч злобно, – пусть натешится мечом играючи. Эй, воины мои верные, – высунулся он из окна, – не убейте ненароком Ивана, живьём его схватите, руки, ноги железом скуйте!
– Иванушка! – закричала Настя. – Держись, сокол!
– Ладанку, ладанку с него сорвите! – рычал Горыныч, оттаскивая Настю от окна.
– Иванушка, – стонала Настенька, – сорвали твою ладанку с родимой землей, руки-ноги цепями сковали… Слышишь ли ты меня, Иванушка?
И до Настеньки донёсся далёкий голос Ивана:
– Слышу, Настенька, жди меня!
– Бросьте Ивана в темницу и заприте двери на замки стопудовые! А ладанку мне подать! Никому её не доверю. Под своей подушкой хранить стану. А ты погорюй, красавица. Я уйду, а ты поразмысли-ка о своей судьбе как следует. Помни, жизнь Ивана от одного твоего слова зависит.
С этими словами Горыныч ушёл, а Настенька, рыдая, упала на пол, плакала да приговаривала:
– Горе моё горькое жжёт меня огнём, льются слёзы ручьём, слёзы горючие. Как бы мне Иванушку выручить, от злой казни спасти…
И тут что-то пискнуло. Это из норки вылезла серая мышка и спросила:
– Кто это капнул в мою норку такую горькую капельку?
– Это я плачу, сударыня мышка, – всхлипывая, ответила Настя. – Слеза моя горькая в норку твою просочилась.
– Что же ты так убиваешься, девица? – стала расспрашивать мышка. – Зачем сердечко своё надрываешь?
– Бедная я полоняночка, потому и плачу.
Тут мышка подбежала поближе к Настеньке и спросила, не помочь ли ей чем.
– Где тебе, мышка-малютка, моему великому горю помочь!.. – вздохнула Настенька. – Спасибо тебе на добром слове.
Но мышка стала спорить с Настей и доказывать, что она хоть и маленькая, да её большие люди боятся.
– Да, ты права, – согласилась Настенька, – и если бы захотела, то могла бы сослужить мне службу великую. Слушай. Лежит под подушкой у Горыныча ладанка. Вот бы ты её выкрала и отнесла в темницу моему Иванушке!..
– Только и всего? – усмехнулась мышка. – Для тебя я постараюсь. Приветлива ты, с малой зверюшкой горем своим поделилась. Жди меня на рассвете.
Всю ночь без сна металась Настенька, а как стало рассветать, прибежала к ней мышка. Рассказала, как вытащила ладанку из-под подушки у Змея Горыныча, как только ей известными путями пробралась в темницу к Ивану и отдала ладанку ему.
– Зверёк ты махонький, – со слезами благодарила мышку Настенька, – а сердце у тебя великое. Чем отслужу тебе, как отблагодарю?
И мышка ей ответила, что пусть, когда Настенька вернётся на родину, заживёт своим домом с милым дружком Иванушкой, пусть никогда в доме кошек не держит!
Настенька пообещала это мышке, и та убежала в свою норку.
А когда совсем рассвело, вошёл к Настеньке Горыныч. Был на нём плащ, усеянный серебряными звёздами, и остроконечная шапка. За ним шли слуги и несли скатерть-самобранку.
– Слушай, Настасья, – сурово сказал Горыныч, – жизнь Ивана от тебя зависит. Скажешь слово неладное – и покатится голова с плеч твоего Ивана. Слушай же! Много лет мечтал я владеть скатертью самобраной. Только её не хватало в моей сокровищнице. Теперь она моя. Но не слушает самобраная моих приказов. Что тут будешь делать? Плёткой её не высечешь, в темницу не упрячешь, в железо не закуешь. Знаю, что владеть ею надо вместе с девицей умницей-разумницей. Твоих приказов она послушается. Завтра к нашей свадьбе всё будет готово. Стол накроем скатертью самобраной. И ты ей прикажешь. Ну а если согласия не дашь, тогда… Помни, грозен я и беспощаден! Не посмотрю на красоту твою писаную. Выведу из темницы твоего Ивана, пусть полюбуется, как хватают его Настеньку за шелковы косы, как отсекают голову от шейки лебединой. Погорюет молодец да недолго. Следом и его голова слетит. Так и быть, окажу им милость – вместе заверну в скатерть самобраную да в одной могиле и схороню! В последний раз…
Но вбежавшие слуги не дали Горынычу договорить. Вскипел он:
– Как посмели вбежать?! Всех велю казнить!
– Не вели казнить! Иван сбежал… Цепи, словно нитки гнилые, порвал, замки стопудовые отомкнул!
Радостно вскрикнула Настенька.
– В погоню! – зарычал Горыныч и кинулся из палаты, а слуги – за ним.
Только их след простыл, как в окно влезает Иванушка. Настенька радостно кинулась к нему. На ходу она подхватила скатерть и заторопила Ивана:
– Бежим! Бежим скорей, Иванушка! Как же это ты выбрался, голубь мой?
Иван обнял её и сказал, что мышка принесла ему ладанку. Коснулся он родной земли, силой налились руки его богатырские, вспомнил он тут и про разрыв-траву, тронул ею цепи свои – и замки стопудовые пали к ногам…
Настенька заторопила Ивана:
– Надо бежать, как бы злодей не вернулся!..
Но Иван и не собирался бежать:
– Биться со злодеем Горынычем надо! Столько дорог исходил, чего только не натерпелся, пока не нашёл его, а теперь бежать? Нет уж. Биться с ним! Пока жив Горыныч, и зло живо будет. Опять люди сорока королевств от него наплачутся. Не позабыла ли ты, Настенька, про хлеб, сожжённый в своей родной деревне? Не забыла ли обиды свои?
Раздался гром, сверкнули молнии – в палату ворвался Змей о семи огнедышащих головах. Иван вытащил свой меч и, размахивая им, заставил Змея попятиться.
– Спалю тебя, ненавистный, испепелю, – шипел Змей, обдавая Ивана огнём из всех семи голов разом.
– Земля родная сохранит, – отвечал Иван, размахивая мечом, и, изловчившись, отрубил Горынычу одну голову!
Покатилась голова к ногам Настеньки.
– Рано радуешься, – шипел Горыныч, – ещё шесть осталось!
– Плохо считаешь, – закричал Иван и отрубил ещё голову.
– И с пятью головами управлюсь погубить тебя!..
– С пятью бы, может, и погубил, а вот с четырьмя-то, того гляди, не управишься, – перебил его Иванушка, отрубив ещё одну голову, – а воины твои рады будут твоей погибели: всем ты ненавистен.
И опять срубил голову.
– У меня три, а у тебя одна-единственная, – голосил Горыныч и, собирая последние силы, пустил из трёх голов сильную струю огня. Но Иван прикрыл рукавом глаза, взмахнул мечом и сразу две головы слетели у Горыныча наземь.
– Вот и сравнялись! – выдохнул Иван. – Прими же казнь от сына крестьянского Ивана за все твои чёрные дела, за хлеб наш сожжённый, за скатерть самобраную, за всех казнённых и замученных, за слёзы Настеньки. Кончилось твоё царство!
– Пощади!.. – захрипел Горыныч. – …Всё тебе отдам… Оставь последнюю голову… Жить хочу!..
– Не слушай его, Иванушка!.. Руби последнюю! – приказала Настя.
Иван взмахнул мечом – и не стало больше в этом мире Змея Горыныча.
– Ну вот и сквитались, – сказал Иван. – А теперь, Настенька, бери скатерть – и в дорогу, домой… Долог наш путь.
– Как дорогу к дому отыщем? – спросила Настенька. Всё дороги мне теперь ведомы – и в лесу, и в поле. Да и в городах немало друзей нажил. Доберёмся, чай. Есть у меня к тому же поводырь: перо мудрого ворона приведёт нас домой.
И Настенька с Иваном покинули мрачный дворец Горыныча. А в родной деревне Настеньку с Иванушкой уж и не ждали. Никто не сомневался, что Горыныч их погубил. Скучно без них стало. Песни не ладились, пляски не получались, хороводы не водились. И вдруг откуда ни возьмись набежали весёлые песельники да затейники.
– Эй, девицы, что не веселы? Парни, что носы повесили? – спрашивали они у хмурых парней и невесёлых девушек.
– Какое веселье, когда наша Настенька пропала, – говорили девушки.
– Чему радоваться, когда наш Иванушка сгинул, – отвечали парни, – без них и песни не поются, и гармошки не играют, и пляски не пляшутся.
– Не надо горевать да заботиться, ваша Настенька с Иванушкой воротятся, – пропел песельник, а другой заиграл на гармошке и допел:
– Ваш Иванушка воротится со славою, победил он Змея семиглавого.
И тут под весёлую музыку гармошек и дудок вбежали в родную деревню Настенька и Иван.
В руках у Настеньки была скатерть-самобранка. Что тут было радости! Целований и обниманий!.. Насилу Иванушка и Настенька вырвались из объятий своих друзей. Выбежали из изб все жители деревни, пришёл и старик Степан, и кузнец, и даже бабушку Митрофаниху под руки привели девушки. Иванушка низко поклонился своим землякам и сказал:
– Здравствуйте, мои родные! Нет у нас с Настенькой ни матушки, ни батюшки. Сироты мы. Вы все нас вскормили-вспоили, добру и труду научили. Все вы для нас отцы и матери, бабушки и дедушки, братья и сёстры. И низкий вам поклон да любовь наша. А ещё поклон нашим полям и лесам, нашей родной земле, нашей деревне. Только на чужбине поймёшь вдруг, как все это сердцу дорого. Как со Змеем бился, чего только не перевидал – расскажу долгими зимними вечерами, а сейчас и вспоминать неохота, праздник наш светлый омрачать. Шли мы домой через пески сыпучие, через болота топкие…
– …Через сорок королевств шли, – подхватила Настенька. – Выбегал навстречу Иванушке народ, в ноги кланялись люди. Избавил их Иван от лютого Змея. Дары дорогие выносили. Только ничего мы не приняли, зачем нам богатство?

1
2
3
4
5
6
7
8

9
10
11
12
13
14
15