Среда, 07.12.2016, 00:50
Приветствую Вас, Гость



    СВАДЕБНЫЙ ПИР ГАЙАВАТЫ

Стану петь, как По-Пок-Кивис, Как красавец Йенадиззи Танцевал под звуки флейты, Как учтивый Чайбайабос, Сладкогласный Чайбайабос Песни пел любви-томленья И как Ягу, дивный мастер И рассказывать и хвастать, Сказки сказывал на свадьбе, Чтобы пир был веселее, Чтобы время шло приятней, Чтоб довольны были гости! Пышный пир дала Нокомис, Пышно праздновала свадьбу! Чаши были все из липы, Ярко-белые и с глянцем, Ложки были все из рога, Ярко-черные и с глянцем. В знак торжественного пира, Приглашения на свадьбу, Всем соседям ветви ивы В этот день она послала; И соседи собралися К циру в праздничных нарядах, В дорогих мехах и перьях, В разноцветных ярких красках, В пестром вампуме и бусах. На пиру они сначала Осетра и щуку ели, Приготовленных Нокомис; После - пимикан олений, Пимикан и мозг бизона, Горб быка и ляжку лани, Рис и желтые лепешки Из толченой кукурузы. Но радушный Гайавата, Миннегага и Нокомис При гостях не сели к пище: Только потчевали молча, Только молча им служили. А когда обед был кончен, Хлопотливая Нокомис Из большого меха выдры Тотчас каменные трубки Табаком набила южным, Табаком с травой пахучей И с корою красной ивы. После ласково сказала: "Протанцуй нам, По-Пок-Кивис, Танец Нищего веселый, Чтобы пир был веселее, Чтобы время шло приятней, Чтоб довольны были гости!" И красавец По-Пок-Кивис, Беззаботный Йенадиззи, Озорник, всегда готовый Веселиться и буянить, Тотчас встал среди собранья. Ловок был он в плясках, в танцах, В состязаньях и забавах, Смел и ловок в разных играх, Даже в самых трудных играх! На деревне По-Пок-Кивис Слыл пропащим человеком, Игроком, лентяем, трусом; Но насмешки и прозванья Не смущали Йенадиззи: Ведь зато он был красавец И большой любимец женщин! Он стоял в одежде белой Из пушистой ланьей шкуры, Окаймленной горностаем, Густо вампумом расшитой И ежовою щетиной; В головном его уборе Колыхался пух лебяжий; На козловых мокасинах Красовались иглы, бисер И хвосты лисиц - на пятках, А в руках держал он трубку И большое опахало. Краской желтою и красной, Краской алою и синей Все лицо его сияло; В косы, смазанные маслом, И с пробором, как у женщин, Вплетены гирлянды были Из пахучих трав и листьев. Вот как убран и наряжен Встал красавец По-Пок-Кивис, Встал при звуках флейт и песен, Голосов и барабанов И свой дивный танец начал. Танцевал он прежде важно, Выступая меж деревьев - То под тенью, то на солнце - Мягким шагом, как пантера; После - все быстрей, быстрее Закружился, завертелся, Вкруг вигвама начал прыгать Через головы сидящих Так, что ветер, пыль и листья Понеслись за ним кругами! А потом вдоль Гитчи-Гюми, По песчаному прибрежью, Как безумный, он помчался, Ударяя с дикой силой Мокасинами о землю Так, что ветер стал уж бурей, Засвистал песок, вздымаясь, Словно вьюга по пустыне, И покрылося прибрежье Все холмами Нэго-Воджу! Так веселый По-Пок-Кивис Танец Нищего окончил И, окончив, возвратился К месту пира, сел с гостями, Сел, спокойно улыбаясь И махая опахалом. После друга Гайаваты, Чайбайабоса, просили: "Спой нам песню, Чайбайабос, Песню страсти, песню неги, Чтобы пир был веселее, Чтобы время шло приятней, Чтоб довольны были гости!" И прекрасный Чайбайабос Спел им нежно, сладкозвучно, Спел в волнении глубоком Песню страсти, песню неги; Все смотря на Гайавату, Все смотря на Миннегагу, Тихо пел он эту песню: "Онэвэ! Проснись, родная! Ты, лесной цветочек дикий, Ты, лугов зеленых птичка, Птичка дикая, певунья! Взор твой кроткий, взор косули, Так отраден, так отраден, Как роса для нежных лилий В час вечерний на долине! А твое дыханье сладко, Как цветов благоуханье, Как дыханье их зарею В Месяц Падающих Листьев! Не стремлюсь ли я всем сердцем К сердцу милой, к сердцу милой, Как ростки стремятся к солнцу В тихий Месяц Светлой Ночи? Онэвэ! Трепещет сердце И поет тебе в восторге, Как поют, вздыхают ветви В ясный Месяц Земляники! Загрустишь ли ты, родная, - И мое темнеет сердце, Как река, когда над нею Облака бросают тени! Улыбнешься ли, родная, - Сердце вновь дрожит и блещет, Как под солнцем блещут волны, Что рябит холодный ветер! Пусть улыбкою сияют Небеса, земля и воды, - Не могу я улыбаться, Если милой я не вижу! Я с тобой, с тобой! Взгляни же, Кровь трепещущего сердца! О, проснись! Проснись, родная! Онэвэ! Проснись, родная!" Так прекрасный Чайбайабос Песню пел любви-томленья; И хвастливый, старый Ягу, Удивительный рассказчик, Слушал с завистью, как гости Восторгались сладким пеньем; Но потом, по их улыбкам, По глазам и по движеньям Увидал, что все собранье С нетерпеньем ожидает И его веселых басен, Непомерно лживых сказок. Очень был хвастлив мой Ягу! В самых дивных приключеньях, В самых смелых предприятиях -- Всюду был героем Ягу: Он узнал их не по слухам, Он воочию их видел! Если б только Ягу слушать, Если б только Ягу верить, То нигде никто из лука Не стреляет лучше Ягу, Не убил так много ланей, Не поймал так много рыбы Иль речных бобров в капканы. Кто резвее всех в деревне? Кто всех дальше может плавать? Кто ныряет всех смелее? Кто постранствовал по свету И диковин насмотрелся? Уж, конечно, это Ягу, Удивительный рассказчик. Имя Ягу стало шуткой И пословицей в народе; И когда хвастун-охотник Чересчур охотой хвастал Или воин завирался, Возвратившись с поля битвы, Все кричали: "Ягу, Ягу! Новый Ягу появился!" Это он связал когда-то Из коры зеленой липы Люльку жилами оленя Для малютки Гайаваты. Это он ему позднее Показал, как надо делать Лук из ясеня упругий, А из сучьев дуба - стрелы. Вот каков был этот Ягу, Безобразный, старый Ягу, Удивительный рассказчик! И промолвила Нокомис: "Расскажи нам, добрый Ягу, Почудесней сказку, басню, Чтобы пир был веселее, Чтобы время шло приятней, Чтоб довольны были гости!" И ответил Ягу тотчас: "Вы услышите сегодня Повесть - дивное сказанье О волшебнике Оссэо, Что сошел с Звезды Вечерней!"

    СЫН ВЕЧЕРНЕЙ ЗВЕЗДЫ

"То не солнце ли заходит Над равниной водяною? Иль то раненый фламинго Тихо плавает, летает, Обагряет волны кровью, Кровью, падающей с перьев, Наполняет воздух блеском, Блеском длинных красных перьев? Да, то солнце утопает, Погружаясь в Гитчи-Гюми; Небеса горят багрянцем, Воды блещут алой краской! Нет, то плавает фламинго, В волны красные ныряя; К небесам простер он крылья И окрасил волны кровью! Огонек Звезды Вечерней Тает, в пурпуре трепещет, В полумгле висит над морем. Нет, то вампум серебрится На груди Владыки Жизни, То Великий Дух проходит Над темнеющим закатом! На закат смотрел с восторгом Долго, долго старый Ягу; Вдруг воскликнул: "Посмотрите! Посмотрите на священный Огонек Звезды Вечерней! Вы услышите сказанье О волшебнике Оссэо, Что сошел с Звезды Вечерней! В незапамятные годы, В дни, когда еще для смертных Небеса и сами боги Были ближе и доступней, Жил на севере охотник С молодыми дочерями; Десять было их, красавиц, Стройных, гибких, словно ива, Но прекрасней всех меж ними Овини была, меньшая. Вышли девушки все замуж, Все за воинов отважных, Овини одна не скоро Жениха себе сыскала. Своенравна и сурова, Молчалива и печальна Овини была - и долго Женихов, красавцев юных, Прогоняла прочь с насмешкой, А потом взяла да вышла За убогого Оссэо! Нищий, старый, безобразный, Вечно кашлял он, как белка. Ах, но сердце у Оссэо Было юным и прекрасным! Он сошел с Звезды Заката, Он был сын Звезды Вечерней, Сын Звезды любви и страсти! И огонь ее, и чары, И краса, и блеск лучистый - Все в груди его таилось, Все в речах его сверкало! Женихи, любовь которых Овини отвергла гордо, - Йенадиззи в ожерельях, В пышных перьях, ярких красках Насмехалися над нею; Но она им так оказала: "Что за дело мне до ваших Ожерелий, красок, перьев И насмешек непристойных! Я счастлива за Оссэо!" Раз в ненастный, темный вечер Шли веселою толпою На веселый праздник сестры, - Шли на званый пир с мужьями; Тихо следовал за ними С молодой женой Оосэо. Все шутили и смеялись - Эти двое шли в молчанье. На закат смотрел Оссэо, Взор подняв, как бы с мольбою; Отставал, смотрел с мольбою На Звезду любви и страсти, На трепещущий и нежный Огонек Звезды Вечерней; И расслышали все сестры, Как шептал Оссэо тихо: "Ах, шовэн нэмэшин, Ноза! - Сжалься, сжалься, о отец мой!" "Слышишь? - старшая сказала. Он отца о чем-то просит! Право, жаль, что старикашка Не споткнется на дороге, Головы себе не сломит!" И смеялись сестры злобно Непристойным, громким смехом. На пути их, в дебрях леса, Дуб лежал, погибший в бурю, Дуб-гигант, покрытый мохом, Полусгнивший под листвою, Почерневший и дуплистый. Увидав его, Оссэо Испустил вдруг крик тоскливый И в дупло, как в яму, прыгнул. Старым, дряхлым, безобразным Он упал в него, а вышел - Сильным, стройным и высоким, Статным юношей, красавцем! Так вернулася к Оссэо Красота его и юность; Но - увы! - за ним мгновенно Овини преобразилась! Стала древнею старухой, Дряхлой, жалкою старухой, Поплелась с клюкой, согнувшись, И смеялись все над нею Непристойным, громким смехом. Но Оссэо не смеялся, Овини он не покинул, Нежно взял ее сухую Руку - темную, в морщинах, Как дубовый лист зимою, Называл своею милой, Милым другом, Нинимуша, И пришел с ней к месту пира, Сел за трапезу в вигваме. Тот вигвам в лесу построен В честь святой Звезды Заката. Очарованный мечтами, На пиру сидел Оссэо. Все шутили, веселились, Но печален был Оссэо! Не притронулся он к пище, Не сказал ни с кем ни слова, Не слыхал речей веселых; Лишь смотрел с тоской во взоре То на Овини, то кверху, На сверкающие звезды. И пронесся тихий шепот, Тихий голос, зазвучавший Из воздушного пространства, От далеких звезд небесных. Мелодично, смутно, нежно Говорил он: "О Оссэо! О возлюбленный, о сын мой! Тяготели над тобою Чары злобы, темной силы, Но разрушены те чары; Встань, приди ко мне, Оссэо! Яств отведай этих дивных, Яств вкуси благословенных, Что стоят перед тобою; В них волшебная есть сила: Их вкусив, ты станешь духом; Все твои котлы и блюда Не простой посудой будут: Серебром котлы заблещут, Блюда - в вампум превратятся. Будут все огнем светиться, Блеском раковин пурпурных. И спадет проклятье с женщин, Иго тягостной работы: В птиц они все превратятся, Засияют звездным светом, Ярким отблеском заката На вечерних нежных тучках". Так сказал небесный голос; Но слова его понятны Были только для Оссэо, Остальным же он казался Грустным пеньем Вавонэйсы, Пеньем птиц во мраке леса, В отдаленных чащах леса. Вдруг жилище задрожало, Зашаталось, задрожало, И почувствовали гости, Что возносятся на воздух! В небеса, к далеким звездам, В темноте ветвистых сосен, Плыл вигвам, минуя ветви, Миновал - и вот все блюда Засияли алой краской, Все котлы из сизой глины - Вмиг серебряными стали, Все шесты вигвама ярко Засверкали в звездном свете, Как серебряные прутья, А его простая кровля - Как жуков блестящих крылья. Поглядел кругом Оссэо И увидел, что и сестры И мужья сестер-красавиц В разных птиц все превратились: Были тут скворцы с дроздами, Были сойки и сороки, И все прыгали, порхали, Охорашивались, пели, Щеголяли блеском перьев, Распускали хвост, как веер. Только Овини осталась Дряхлой, жалкою старухой И в тоске сидела молча. Но, взглянувши вверх, Оссэо Испустил вдруг крик тоскливый, Вопль отчаянья, как прежде, Над дуплистым старым дубом, И мгновенно к ней вернулась Красота ее и юность; Все ее лохмотья стали Белым мехом горностая, А клюка - пером блестящим, Да, серебряным, блестящим! И опять вигвам поднялся, В облаках поплыл прозрачных, По воздушному теченью, И пристал к Звезде Вечерней, - На звезду спустился тихо, Как снежинка на снежинку, Как листок на волны речки, Как пушок репейный в воду. Там с приветливой улыбкой Вышел к ним отец Оссэо, Старец с кротким, ясным взором, С серебристыми пудрями, И сказал: "Повесь, Оссэо, Клетку с птицами своими, Клетку с пестрой птичьей стаей, У дверей в моем вигваме!" У дверей повесив клетку, Он вошел в вигвам с женою, И тогда отец Оссэо, Властелин Звезды Вечерней, Им сказал: "О мой Оссэо! Я мольбы твои услышал, Возвратил тебе, Оссэо, Красоту твою и юность, Превратил сестер с мужьями В разноперых птиц за шутки, За насмешки над тобою. Не сумел никто меж ними Оценить в убогом старце, В жалком образе калеки Сердца пылкого Оссэо, Сердца вечно молодого. Только Овини сумела Оценить тебя, Оссэо! Там, на звездочке, что светит От Звезды Вечерней влево, Чародей живет, Вэбино, Дух и зависти и злобы; Превратил тебя он в старца. Берегись лучей Вэбино: В них волшебная есть сила - Это стрелы чародея!" Долго, в мире и согласье, На Звезде Вечерней мирной Жил с отцом своим Оссэо; Долго в клетке над вигвамом Птицы пели и порхали На серебряных шесточках, И супруга молодая Родила Оссэо сына: В мать он вышел красотою, А в отца - дородным видом. Мальчик рос, мужал с летами, И отец, ему в утеху, Сделал лук и стрел наделал, Отворил большую клетку И пустил всех птиц на волю, Чтоб, стреляя в теток, в дядей, Позабавился малютка. Там и сям они кружились, Наполняя воздух звонким Пеньем счастья и свободы, Блеском перьев разноцветных; Но напряг свой лук упругий, Запустил стрелу из лука Мальчик, маленький охотник, - И упала с ветки птичка, В ярких перышках, на землю, Насмерть раненная в сердце. Но - о, чудо! - уж не птицу Видит он перед собою, А красавицу младую С роковой стрелою в сердце! Кровь ее едва упала На священную планету, Как разрушилися чары, И стрелок отважный, юный Вдруг почувствовал, что кто-то По воздушному пространству В облаках его спускает На зеленый, злачный остров Посреди Большого Моря. Вслед за ним блестящей стаей Птицы падали, летали, Как осеннею порою Листья падают, пестрея, А за птицами спустился И вигвам с блестящей кровлей, На серебряных стропилах, И принес с собой Оссэо, Овини принес с собою. Вновь тут птицы превратились, Получили образ смертных, Образ смертных, но не рост их: Все Пигмеями остались, Да, Пигмеями - Пок-Вэджис, И на острове скалистом, На его прибрежных мелях И доныне хороводы Водят летними ночами Под Вечернею Звездою. Это их чертог блестящий Виден в тихий летний вечер; Рыбаки с прибрежья часто Слышат их веселый говор, Видят танцы в звездном свете". Кончив свой рассказ чудесный, Кончив сказку, старый Ягу Всех гостей обвел глазами И торжественно промолвил: "Есть возвышенные души, Есть непонятые люди! Я знавал таких немало. Зубоскалы их нередко Даже на смех подымают, Но насмешники должны бы Чаще думать об Оссэо!" Очарованные гости Повесть слушали с восторгом И рассказчика хвалили, Но шепталися друг с другом: "Неужель Оссэо - Ягу, Мы же - тетушки и дяди?" После снова Чайбайабос Пел им песнь любви-томленья, Пел им нежно, сладкозвучно И с задумчивой печалью Песню девушки, скорбящей Об Алгонкине, о милом. "Горе мне, когда о милом, Ах, о милом я мечтаю, Все о нем томлюсь-тоскую, Об Алгонкине, о милом! Ах, когда мы расставались, Он на память дал мне вампум, Белоснежный дал мне вампум, Мой возлюбленный, Алгонкин! "Я пойду с тобой, - шептал он, - Ах, в твою страну родную; О, позволь мне", - прошептал он, Мой возлюбленный, Алгонкин! "Далеко, - я отвечала, - Далеко, - я прошептала, - Ах, страна моя родная, Мой возлюбленный, Алгонкин!" Обернувшись, я глядела, На него с тоской глядела, И в мои глядел он очи, Мой возлюбленный, Алгонкин! Он один стоял под ивой, Под густой плакучей ивой, Что роняла слезы в воду, Мой возлюбленный, Алгонкин! Горе мне, когда о милом, Ах, о милом я мечтаю, Все о нем томлюсь-тоскую, Об Алгонкине, о милом!" Вот как праздновали свадьбу! Вот как пир увеселяли: По-Пок-Кивис - бурной пляской, Ягу - сказкою волшебной, Чайбайабос - нежной песней. С песней кончился и праздник, Разошлись со свадьбы гости И оставили счастливых Гайавату с Миннегагой Под покровом темной ночи.

на страницу 10