Понедельник, 05.12.2016, 05:25
Приветствую Вас, Гость



    ПРИВИДЕНИЯ

Никогда хохлатый коршун Не спускается в пустыне Над пораненным бизоном Без того, чтоб на добычу И второй не опустился; За вторым же в синем небе Тотчас явится и третий, Так что вскорости от крыльев Собирающейся стаи Даже воздух потемнеет. И беда одна не ходит; Сторожат друг друга беды; Чуть одна из них нагрянет, - Вслед за ней спешат другие И, как птицы, вьются, вьются Черной стаей над добычей, Так что белый свет померкнет От отчаянья и скорби. Вот опять на хмурый север Мощный Пибоан вернулся! Ледяным своим дыханьем Превратил он воды в камень На реках и на озерах, С кос стряхнул он хлопья снега, И поля покрылись белой, Ровной снежной пеленою, Будто сам Владыка Жизни Сгладил их рукой своею. По лесам, под песни вьюги, Зверолов бродил на лыжах; В деревнях, в вигвамах теплых, Мирно женщины трудились, Молотили кукурузу И выделывали кожи; Молодежь же проводила Время в играх и забавах, В танцах, в беганье на лыжах. Темным вечером однажды Престарелая Нокомис С Миннегагою сидела За работою в вигваме, Чутко слушая в молчанье, Не идет ли Гайавата, Запоздавший на охоте. Свет костра багряной краской Разрисовывал их лица, Трепетал в глазах Нокомис Серебристым лунным блеском, А в глазах у Миннегаги - Блеском солнца над водою; Дым, клубами собираясь, Уходил в трубу над ними, По углам вигвама тени Изгибалися за ними. И открылась тихо-тихо Занавеска над порогом; Ярче пламя запылало, Дым сильней заволновался - И две женщины безмолвно, Без привета и без зова, Чрез порог переступили, Проскользнули по вигваму В самый дальний, темный угол, Сели там и притаились. По обличью, по одежде Это были чужеземки; Бледны, мрачны были обе, И с безмолвною тоскою, Содрогаясь, как от стужи, Из угла они глядели. То не ветер ли полночный Загудел в трубе вигвама? Не сова ли, Куку-кугу, Застонала в мрачных соснах? Голос вдруг изрек в молчанье: "Это мертвые восстали, Это души погребенных К вам пришли из Стран Понима, Из страны Загробной Жизни!" Скоро из лесу, с охоты, Возвратился Гайавата, Весь осыпан белым снегом И с оленем за плечами. Перед милой Миннегагой Он сложил свою добычу И теперь еще прекрасней Показался Миннегаге, Чем в тот день, когда за нею Он пришел в страну Дакотов, Положил пред ней оленя, В знак своих желаний тайных, В знак своей любви сердечной. Положив, он обернулся, Увидал в углу двух женщин И сказал себе: "Кто это? Странны гостьи Миннегаги!" Но расспрашивать не стал их, Только с ласковым приветом Попросил их разделить с ним Кров его, очаг и пищу. Гостьи бледные ни слова Не сказали Гайавате; Но когда готов был ужин И олень уже разрезан, Из угла они вскочили, Завладели лучшей долей, Долей милой Миннегаги, Не спросясь, схватили дерзко Нежный, белый жир оленя, Съели с жадностью, как звери, И опять забились в угол, В самый дальний, темный угол. Промолчала Миннегага, Промолчал и Гайавата, Промолчала и Нокомис; Лица их спокойны были. Только Миннегага тихо Прошептала с состраданьем, Говоря: "Их мучит голод; Пусть берут, что им по вкусу, Пусть едят, - их мучит голод". Много зорь зажглось, погасло, Много дней стряхнули ночи, Как стряхают хлопья снега Сосны темные на землю; День за днем сидели молча Гостьи бледные в вигваме; Ночью, даже в непогоду, В ближний лес они ходили, Чтоб набрать сосновых шишек, Чтоб набрать ветвей для топки, Но едва светало, снова Появлялися в вигваме. И всегда, когда с охоты Возвращался Гайавата, В час, когда готов был ужин И олень уже разрезан, Гостьи бледные бесшумно Из угла к нему кидались, Не спросясь, хватали жадно Нежный, белый жир оленя, - Долю милой Миннегаги, - И скрывались в темный угол. Никогда не упрекнул их Даже взглядом Гайавата, Никогда не возмутилась Престарелая Нокомис, Никогда не показала Недовольства Миннегага; Все они терпели молча, Чтоб права святые гостя Не нарушить грубым взглядом, Не нарушить грубым словом. В полночь раз, когда печально Догорал костер, краснея, И мерцал дрожащим светом В полусумраке вигвама, Бодрый, чуткий Гайавата Вдруг услышал чьи-то вздохи, Чьи-то горькие рыданья. С ложа встал он осторожно, Встал с косматых шкур бизона И, отдернувши над ложем Из оленьей кожи полог, Увидал, что это Тени, Гостьи бледные, вздыхают, Плачут в тишине полночной. И промолвил он: "О гостьи! Что так мучит ваше сердце? Что рыдать вас заставляет? Не Нокомис ли вас, гостьи, Ненароком оскорбила? Иль пред вами Миннегага Позабыла долг хозяйки?" Тени смолкли, перестали Горько сетовать и плакать И сказали тихо-тихо: "Мы усопших, мертвых души, Души тех, что жили с вами; Мы пришли из Стран Понима, С островов Загробной Жизни, Испытать вас и наставить. Вопли скорби достигают К нам, в Селения Блаженных: То живые погребенных Призывают вновь на землю, Мучат нас бесплодной скорбью; И вернулись мы на землю, Но узнали скоро, скоро, Что везде мы только в тягость, Что для всех мы стали чужды: Нет нам места, - нет возврата Мертвецам из-за могилы! Помни это, Гайавата, И скажи всему народу, Чтоб отныне и вовеки Вопли их не огорчали Отошедших в мир Понима, К нам, в Селения Блаженных. Не кладите тяжкой ноши С мертвецами в их могилы - Ни мехов, ни украшений, Ни котлов, ни чаш из глины, - Эта ноша мучит духов. Дайте лишь немного пищи, Дайте лишь огня в дорогу. Дух четыре грустных ночи И четыре дня проводит На пути в страну Понима; Потому-то и должны вы Над могилами усопших С первой ночи до последней Жечь костры неугасимо, Освещать дорогу духам, Озарять веселым светом Их печальные ночлеги. Мы идем, прости навеки, Благородный Гайавата! И тебя мы искушали, И твое терпенье долго Мы испытывали дерзко, Но всегда ты оставался Благородным и великим. Не слабей же, Гайавата, Не слабей, не падай духом: Ждет тебя еще труднее И борьба и испытанье!" И внезапно тьма упала И наполнила жилище, Гайавата же в молчанье Услыхал одежды шорох, Услыхал, что кто-то поднял Занавеску над порогом, Увидал на небе звезды И почувствовал дыханье Зимней полночи морозной, Но уже не видел духов, Теней бледных и печальных Из далеких Стран Понима, Из страны Загробной Жизни.

    ГОЛОД

О, зима! О, дни жестокой, Бесконечной зимней стужи! Лед все толще, толще, толще Становился на озерах; Снег все больше, больше, больше Заносил луга и степи; Все грозней шумели вьюги По лесам, вокруг селенья. Еле-еле из вигвама, Занесенного снегами, Мог пробраться в лес охотник; В рукавицах и на лыжах Тщетно по лесу бродил он, Тщетно он искал добычи, - Не видал ни птиц, ни зверя, Не видал следов оленя, Не видал следов Вабассо. Страшен был, как привиденье, Лес блестящий и пустынный, И от голода, от стужи, Потеряв сознанье, падал, Погибал в снегах охотник. О, Всесильный Бюкадэвин! О, могучий Акозивин! О, безмолвный, грозный Погок! О, жестокие мученья, Плач детей и вопли женщин! Всю тоскующую землю Изнурил недуг и голод, Небеса и самый воздух Лютым голодом томились, И горели в небе звезды, Как глаза волков голодных! Вновь в вигваме Гайаваты Поселилися два гостя: Так же мрачно и безмолвно, Как и прежние два гостя, Без привета и без зова В дом вошли они и сели Прямо рядом с Миннегагой, Не сводя с нее свирепых, Впалых глаз ни на минуту. И один сказал ей: "Видишь? Пред тобою - Бюкадэвин". И другой сказал ей: "Видишь? Пред тобою - Акозивин!" И от этих слов и взглядов Содрогнулось, сжалось страхом Сердце милой Миннегаги; Без ответа опустилась, Скрыв лицо, она на ложе И томилась, трепетала, Холодея и сгорая, От зловещих слов и взглядов. Как безумный, устремился В лес на лыжах Гайавата; Стиснув зубы, затаивши В сердце боль смертельной скорби, Мчался он, и капли пота На челе его смерзались. В меховых своих одеждах, В рукавицах, Минджикэвон, С мощным луком наготове И с колчаном за плечами, Он бежал все дальше, дальше По лесам пустым и мертвым. "Гитчи Манито! - вскричал он, Обращая взоры к небу С беспредельною тоскою. - Пощади нас, о Всесильный, Дай нам пищи, иль погибнем! Пищи дай для Миннегаги - Умирает Миннегага!" Гулко в дебрях молчаливых, В бесконечных дебрях бора, Прозвучали вопли эти, Но никто не отозвался, Кроме отклика лесного, Повторявшего тоскливо: "Миннегага! Миннегага!" До заката одиноко Он бродил в лесах печальных, В темных чащах, где когда-то Шел он с милой Миннегагой, С молодой женою рядом, Из далеких стран Дакотов. Весел был их путь в то время! Все цветы благоухали, Все лесные птицы пели, Все ручьи сверкали солнцем, И сказала Миннегага С беззаветною любовью: "Я пойду с тобою, муж мой!" А в вигваме, близ Нокомис, Близ пришельцев молчаливых, Карауливших добычу, Уж томилась пред кончиной, Умирала Миннегага. "Слышишь? - вдруг она сказала. Слышишь шум и гул далекий Водопадов Миннегаги? Он зовет меня, Нокомис!" "Нет, дитя мое, - печально Отвечала ей Нокомис, - Это бор гудит от ветра". "Глянь! - сказала Миннегага. - Вон - отец мой! Одиноко Он стоит и мне кивает Из родимого вигвама!" "Нет, дитя мое, - печально Отвечала ей Нокомис, - Это дым плывет, кивает!" "Ах! - вскричала Миннегага. Это Погока сверкают Очи грозные из мрака, Это он мне стиснул руку Ледяной своей рукою! Гайавата, Гайавата!" И несчастный Гайавата Издалека, издалека, Из-за гор и дебрей леса, Услыхал тот крик внезапный, Скорбный голос Миннегаги, Призывающий во мраке: "Гайавата! Гайавата!" По долинам, по сугробам, Под ветвями белых сосен, Нависавшими от снега, Он бежал с тяжелым сердцем, И услышал он тоскливый Плач Нокомис престарелой: "Вагономин! Вагономин! Лучше б я сама погибла, Лучше б мне лежать в могиле! Вагономин! Вагономин!" И в вигвам он устремился И увидел, как Нокомис С плачем медленно качалась, Увидал и Миннегагу, Неподвижную на ложе, И такой издал ужасный Крик отчаянья, что звезды В небесах затрепетали, А леса с глубоким стоном Потряслись до основанья. Осторожно и безмолвно Сел он к ложу Миннегаги, Сел к ногам ее холодным, К тем ногам, что никогда уж Не пойдут за Гайаватой, Никогда к нему из дома Уж не выбегут навстречу. Он лицо закрыл руками, Семь ночей и дней у ложа Просидел в оцепененье, Без движенья, без сознанья: День царит иль тьма ночная? И простились с Миннегагой; Приготовили могилу Ей в лесу глухом и темном, Под печальною цикутой, Обернули Миннегагу Белым мехом горностая, Закидали белым снегом, Словно мехом горностая, - И простились с Миннегагой. А с закатом на могиле Был зажжен костер из хвои, Чтоб душе четыре ночи Освещал он путь далекий, Путь в Селения Блаженных. Из вигвама Гайавате Видно было, как горел он, Озаряя из-под низу Ветви черные цикуты. И не раз в час долгой ночи Подымался Гайавата На своем бессонном ложе, Ложе милой Миннегаги, И стоял, следил с порога, Чтобы пламя не погасло, Дух во мраке не остался. "О, прости, прости! - сказал он. О, прости, моя родная! Все мое с тобою сердце Схоронил я, Миннегага, Вся душа моя стремится За тобою, Миннегага! Не ходи, не возвращайся К нам на труд и на страданья, В мир, где голод, лихорадка Мучат душу, мучат тело! Скоро подвиг свой я кончу, Скоро буду я с тобою В царстве светлого Понима, Бесконечной, вечной жизни!"

на страницу 14